Айте
"Лучший номер Кастиэля"


Кастиэль длинно выдохнул и дернул ручку раздвижной двери. Створка мягко отъехала в сторону, прячась меж широких полос жалюзи, занавешивающих прозрачную стену палаты. Решительно шагнул внутрь, внутренне подготавливая себя к сокрушительному разносу в стиле Винчестера - гора точных упреков и обвинений, припомнил заготовленную по пути сюда речь. Поднял взгляд на лежащего на постели мужчину и… буквально поймал вертящееся на языке приветствие. Капитан спал. И сейчас, именно в это мгновение, парень усомнился в правильности своего выбора – выбора, без сомнений определяющего его будущее. Он знал, что впереди его ждет постоянное, нескончаемое противостояние, ежесекундная борьба за уважение коллег и собственное право на ошибку. А здесь он увидел человека, столь кардинально отличающегося от своего авторитарного и властного начальника, что задумался о целесообразности принятого решения. Из-под одеяла выглядывали плотно укутанные в гипс ноги, на торсе – тугой корсет, а правая бровь почти полностью сгорела. Разгладился вечно нахмуренный лоб, исчезли напряженные стрелочки вокруг глаз, и ноздри не трепещут гневно. Ямочка на подбородке, выдающая упрямство и силу, сейчас лишь добавляла образу человечности. И щеки – тут сержант так удивился, что неосторожно приблизился к кровати, рассматривая светлую кожу. Да, так и есть! От носа до ушей все усыпано мелкими, ровными веснушками, особенно густо – на скулах. «Солнечный ребенок» - немедленно пролетел в мыслях голос матери. Она говорила, веснушчатых поцеловало при рождении солнце, благословляя счастливой и умиротворенной жизнью. Кастиэль невольно улыбнулся. Капитан Винчестер так… мил, когда не пытается контролировать выражение лица и веки прикрывают искрящиеся яростью глаза. В челке, подсвеченной тонким лучиком, пробивающимся из щели в шторах, мелькает рыжина. Он выглядит совершенно другим. Добрым. Беззащитным. Отзывчивым. Улыбка сошла с губ Новака – внешность чертовски обманчива, кому, как не ему об этом знать. Не похоже, чтобы его командир испытывал удовлетворение от собственного существования. Не похоже, чтобы он был счастлив или доволен. Не похоже, чтобы тот сукин сын, которого Кастиэль привык видеть на дежурствах, имел хоть какое-то отношение к мужчине, беспокойно спавшему на больничной койке.

- Ты так и будешь на меня пялиться или все-таки скажешь, зачем пришел? – парень вздрогнул всем телом, перевел взгляд на Винчестера и едва сдержался, чтобы не сложить брови домиком. Смутился, ощутив себя, как старшеклассник, застигнутый за подглядыванием у женской душевой. Прикусил губу, кивнул.
- Простите, сэр, - поспешно уронил он, чувствуя вину, хотя не смог бы объяснить, за что конкретно он извиняется. Дин вопросительно изогнул бровь, а потом попытался сменить положение и приподнялся на кулаках, подтягивая тело вверх. Переломанные ребра немедленно воспротивились любому воздействию и одарили владельца массированной атакой на нервные окончания. Лицо его исказила тщетно скрываемая гримаса боли, а через сжатые до зубовного скрежета челюсти просочился задушенный стон. Офицер обессилено откинулся на подушку, зажмуриваясь. Кастиэль с сочувствием отметил, как лоб Дина немедленно покрылся испариной. – Вам… - неуверенно спросил он, - помочь?
- Ага, - внезапно ответил капитан. Баритон, столь яркий и громкий обычно, сел, выдавая отчетливо слышимый сип. – Воды дай.
- Конечно, - почему-то испуганно ляпнул парень. Подошел, немного суетясь, к передвижному столику, налил из бутылки минералки в стакан, попутно облив руки. Мужчина снисходительно наблюдал за мечущимся бывшим подчиненным, поражаясь его неловкости. «Растяпа» - подумал он беззлобно. Дина уже не касались ни достоинства, ни недостатки Новака, и теперь, когда над его мнением о сержанте не довлела служба, он признавал, что, как человек, тот вовсе не настолько плох. Безвозвратно плох как пожарный, ему нечего делать на местах возгораний. А личностные качества парня на оценку капитана не влияли. – Вот, - Кастиэль сунул в стакан соломинку и поднес ее к самому рту Дина. Мужчина наградил его тяжелым взглядом исподлобья, но обхватил трубочку потрескавшимися губами и сделал несколько больших глотков, время от времени поднимая глаза и рассматривая отчаянно краснеющего Новака.

- Вы кто? – донесся от двери мужской голос. Кастиэль обернулся и увидел стоящего в дверном проеме парня лет двадцати четырех. Красивый, ничего не скажешь. Длинные волосы, глубокий черный цвет, тонкие черты лица. Темная радужка, будто скрытая зрачками. Долго думать над тем, кто этот парень, сержанту не пришлось. То, с каким подозрением тот смотрел то на Дина, то на Кастиэля, склонившегося над кроватью, явственно говорило о том, что они с капитаном очень близки.
- Сержант Новак… - начал объяснять Кастиэль, но парень его перебил.
- Вы хотя бы вылечиться ему дадите?! – накинулся он на Новака. Ник терпеть не мог работу любовника, и бесился, зная, что этот синеглазый брюнет – уже четвертый визитер, посетивший Дина по служебным вопросам. Хэттуэй места себе не находил все то время, пока какой-то мужик, представившийся Чарльзом Лемоном, коллегой Дина, не позвонил и не сообщил, что Винчестер попал в военный госпиталь после операции в Миннеаполисе.
- Ник, - немедленно окликнул его Дин. Парень замолчал, выражение его лица стало очень… печальным – не передать словами. – Дай мне поговорить.
- Они сведут тебя в могилу, - огрызнулся парнишка, подхватил с кресла рюкзачок и вылетел из палаты, направляясь к лифтам.

Кастиэль слегка оторопел от такого напора. Видеть, как стройный и грациозный парень, которого капитан назвал Ником, столь смело спорит с Винчестером и одновременно с тем столь беспрекословно ему подчиняется, странно. И взгляд Дина, и его мягкий, с неуловимым налетом упрека и утомления голос так отличались от привычных Новаку громогласных приказов. Он снова подумал, что, возможно, офицер действительно становится другим, снимая форму. Тем не менее, сержант знал - спустя несколько минут на его голову вновь обрушится град обвинений и гневных насмешек, потому что он пришел сообщить новости, которые Винчестеру не понравятся точно. Последние несколько дней звено постоянно вызывали к себе следователь внутренней безопасности Хэндриксон и инспектор Уокер – тот еще, надо отметить! Если Хэндриксон довольно оперативно и бесстрастно собрал показания и покинул часть, то Уокер старательно вынимал душу из подчиненных капитана Винчестера. Наводящие вопросы, едва ощутимый налет недосказанности. Предчувствие какой-то пакости, словно каждое слово, услышанное этим человеком, в будущем вывернется наизнанку в пользу самого Гордона. История Новака его заинтересовала отдельно, он марафонил парня часа три, вытаскивая из него малейшие подробности. Витали в его интонациях некие предубежденность и личная подоплека. Капитан явно не относился к кругу друзей инспектора.

Он радушно тряс руку Новака и обещал полную поддержку на слушаниях. Откровенно говоря, Кастиэль, хоть и надеялся, что его вариант событий рассмотрят и примут к сведению, понимал - реально подобный расклад относится к области фантастики. Даже при снятии обвинений в злостном нарушении должностных инструкций, оставалось неповиновение прямому приказу вышестоящего офицера. Лишение лычек, перевод на менее опасное место работы. Гордон Уокер же клятвенно заверял сержанта, что обеспечит максимальное наказание - выговор с занесением в «грудную клетку» или, в самом неблагоприятном случае – понижение до капрала. Что ж, на взгляд Кастиэля, это вовсе не так плохо, лишь бы остаться именно в 151 подразделении, именно в звене АРИСП, именно под командованием офицера Винчестера. Правда, сейчас парень неожиданно вспомнил, что бесплатный сыр бывает только в мышеловке. Игры с буквой регламента и старшиной Винчестером еще аукнутся сержанту… или самому старшине. Единственной загвоздкой для отступления стало уже отправленное в комиссию официальное письмо с согласием на слушания.

- Рассказывай, - отвлек Дин внезапно улетевшего в невеселые раздумья подчиненного. – Ты же пришел не для того, чтобы поинтересоваться моим здоровьем?
- Так точно, сэр…
- Можешь оставить реверансы. Ты больше не служишь под моим началом и…
- Никак нет, сэр, - тихо возразил парень. – Простите, но решение о моей отставке будет принимать квалификационная комиссия. Слушания назначены на середину апреля.
- Что, прости? – неверяще спросил Винчестер. Нахмурился, и Кастиэль искренне пожалел об этом разговоре. Лоб капитана поперек перерезала глубокая морщинка, в глазах слова собрались напряженные стрелки, а зелень глаз, казалось, вот-вот заискрит грозовыми молниями. Мужчина на глазах превратился из пациента госпиталя в строгого сукиного сына, офицера федерального агентства противопожарной безопасности. – Мне что, гипсом последние извилины залепило? Я подал рапорт о твоем полном несоответствии должности, - баритон наполнился едким ядом. – Или ты потерял его случайно?!
- Никак нет, сэр, - повторил Кастиэль, заставляя себя собраться и не показывать страха, ласково обнявшего все его существо. – Вчера инспектор Уокер принял мой собственный рапорт, сообщающий о дополнительных, вам не известных обстоятельствах. Я принес вам, - парень положил на край кровати папку с документами, - доклад о расследовании от полковника Сингера.
- Уокер? – холодно бросил Дин, будто сплюнул имя с языка, равнодушно проигнорировав последнюю фразу. – Гордон Уокер?
- Да, капитан, - на скулах мужчины вздулись желваки, он кинул на парня уничижающий взгляд. У Кастиэля сложилось стойкое впечатление, что, будь у офицера возможность, он бы врезал сержанту, вкладывая в сокрушительный удар всю мощь бушующей в нем ярости. Мужчина закипал от нахлынувших эмоций, казалось, вот-вот пар из ушей повалит. Возможно, при других обстоятельствах Новак улыбнулся бы, не будь выражение лица Винчестера предельно серьезным, отражая степень его презрения и всепоглощающей ненависти.

- Некомпетентный идиот, - с плохо скрываемым отвращением прошипел Винчестер. – Дешевая бюрократическая проститутка, - безжалостно вбивал он слова, как молотом. – Ну, и как? – скривился Дин. - Гордон уже пообещал тебе теплое местечко в Мэдисон?
- Я… останусь служить в вашем отряде, - едва слышно ответил Новак. Он испытывал непреодолимое желание забиться в темный угол, лишь бы уйти с зеленых глаз долой.
- Хорошо же ты ублажил Гордона, - задумчиво протянул капитан, - раз он согласился на такие уступки. Чем платил? – жгучий, насмешливый сарказм. – Душу продал, или нечто более… - намеренная, сверкающая пошлостью двусмысленность, - приземленное? – Дин сходил с ума от ощущения, что его загнали в угол. Столь предательский, непредсказуемый и хитрый ход ему нечем крыть и, кроме филигранных дерзостей и оскорблений, козырей не осталось. Гордона, за внутреннюю гнильцу, подлость и лицемерие, он люто ненавидел еще с учебки, Уокер платил ему тем же. И - да, ради того, чтобы насолить Винчестеру, инспектор был готов на что угодно, вплоть до одобрения неподходящего кадра на опаснейшую работу. Конечно, еще остаются слушания, и бороться Дин собирался до последнего, несмотря на единомоментно снизошедшее озарение о предстоящем проигрыше.
- Капитан Винчестер! – в голосе сержанта звучало негодование. Выслушивать унижающие достоинство ругательства в план сегодняшнего дня не входило, о чем он и собрался сообщить командиру, но осекся.
- Жаль, - баритон сквозил холодом, от которого температура в помещении, казалось, упала до абсолютного ноля, - я не успел выбить из тебя это дерьмо. Теперь все веселье достанется парням. Уверен, - прищурился мужчина, - ко времени моего возвращения они вывернут тебя наизнанку.
- Сэр… - парень попытался получить хоть какие-то объяснения. Он не понимал, чем навлек на себя столь суровое обращение. Понимал лишь, что совершил глупость и влез куда-то, куда не стоило совать нос. Насколько он успел узнать Винчестера, противодействия отставке и упрямства недостаточно, чтобы спровоцировать даже такого сволочного типа, как капитан.
- Вольно, - отмахнулся Дин, отворачиваясь к окну.

Новак, не прощаясь, вышел из палаты. Оставшийся в одиночестве Винчестер громко и витиевато выматерился и откинулся на подушку. Он никак не мог взять в толк, как под невинной, ангельской внешностью может скрываться настолько прожженный манипулятор. Наивные глаза, мимика обиженного ребенка, беспомощный взгляд побитой собаки. С первого дня Дин недолюбливал новичка. Следил за каждым шагом, каждым вздохом. Лишний раз не вмешивался, зная, что парни его слегка прессуют – Пророк за сержанта всегда заступался. Чарли вообще мягкосердечный, а тут еще и комплекс младшего брата – Дин и сам чрезмерно опекал Сэмми, поэтому не мешал Лемону заботиться о Новаке. Туго же Чаку придется теперь – ребята покоя не дадут, потому что Новак, без сомнений, заслужил. Будет защищать, а он будет, характер такой - сожрут с тапками. Особенно Душечка – тот на дух не переносит разного рода притворщиков и приспособленцев. Нитро добавит, чисто из солидарности. Глобус игнорил малого раньше – и сейчас вряд ли что-то изменится. Дин нахмурился. Малой – это Новак. Мужчина сам не заметил, как помимо приросшей Принцесски стал называть сержанта этим прозвищем. Про себя, конечно, вслух он этого никогда не произносил. Дин не был неблагодарной скотиной, и, благодаря Новака, делал это искренне. Что-то вроде сожаления шевельнулось в загрубевшей, будто заскорузлой и высохшей под неумолимым жизненным ветром душе в тот момент, когда он ставил подпись под рапортом, но поступить иначе не мог. Правила можно нарушать тогда, когда рискуешь только собой. Новак же, со своей манией мессии рано или поздно подставил бы остальных боевых товарищей. В особенности, если брать в расчет его непокорность, упрямство, смелость даже. Наверное, не будь парень такой двуличной шлюхой, Дин его уважал. Правда, теперь это уже не имеет ни малейшего значения. Если в дело вмешался Гордон – о, Новак знал, перед кем прогнуться! – считай, неприятностей не оберешься.

Уокер и Винчестер вместе проходили курс молодого бойца, в одной группе. Спали на соседних койках в казарме, ползали по одним и тем же квадрантам полигона Федерального агентства по чрезвычайным ситуациям. Один выбрал работу в поле, если можно так сказать. Второй предпочел кабинет и копание в чужом грязном белье. Первая стычка молодых новобранцев произошла в первый же день знакомства. Гордон – не самый скромный человек, и предпочитает переть буром. Дин его осадил пару раз, слово за слово, едва не дошло до драки. С тех пор будущий инспектор затаил злобу на острого на язык Винчестера. Последней каплей, поставившей точку в их отношении друг к другу, стал пожар пятилетней давности. Там, спасая из огня шестнадцатилетнего подростка – сына владельца дома, погиб опытный ветеран, отдавший своей работе тридцать лет жизни. Погиб идиотской смертью, нарушая все возможные регламенты и запреты, вывел ребенка, но заплатил жизнью. Не доложил об обстановке, наплевал на приказ, вошел в периметр без разрешения командования операцией. Как сообщил спасенный им парнишка, пожарный увидел его в окне пылающего дома и немедленно побежал выручать. Казалось бы, все. Баста, конец истории. Однако на слушаниях, проводящихся в случае гибели при исполнении, инспектором от коллегии, этаким «адвокатом дьявола», был ни кто иной, как Уокер. Он поднял всю подноготную, все взыскания и нарушения бывшего практически идеальным специалиста, выискивал самую гнусную грязь, строя дикие догадки, что погибший якобы находился на службе в нетрезвом состоянии. Можно было бы предположить, что он просто выполнял свою работу. Наверное, даже можно было бы понять его омерзительную, не подкрепленную доказательствами дотошность… если бы погибшего офицера не звали Джоном Винчестером. На умершем, как долбаный герой, отце, Гордон элементарно отыгрывался за чересчур правильного, до ломоты в костях честного, ненавистного в своей безупречности сына. И Дин, никогда не отличавшийся злопамятностью, платил недругу той же монетой – звонкой и полновесной.

- Дин? – отвлек его тихий голос. Мужчина повернулся, посмотрел на любовника, держащего в руках стопку тетрадей и упаковку графитовых мелков. Улыбнулся, но вышло вымученно и горько. – Дин, все в порядке? – забеспокоился Ник, заметив неуловимый налет тоски на всегда смеющемся, уверенном лице.
- Да, - коротко ответил Винчестер, неосознанно закусывая нижнюю губу. Всегда так делал, когда нервничал или расстраивался – парень знал. Он всегда мог по мимике Дина понять его настроение.
- У тебя неприятности? – Хэттуэй свалил свою ношу на тумбочку, присел на краешек постели, настороженно всматриваясь в глаза, будто пытался найти ответы на вопросы в глубине широких темных зрачков. Он находил там усталость, такую, всепоглощающую и бесконечную. Печаль. И, кажется, вину? Нику вдруг стало не по себе. Будто он увидел то, чего ему видеть не положено, запрещено. Как ступать на заповедную землю. Входить в храм с пивом в руке. Ругаться матом при матери. Что-то табуированное, запечатанное нерушимым вето смотрело на него глазами Дина… пугало и тревожило.
- Спать хочу, - солгал мужчина. Отвел взгляд, испытав желание зажмуриться.
- Ты, - Ник накрыл ладонью широкую, покрытую рубцами и мозолями кисть, - хочешь, чтобы я ушел? – он спрашивал, не обвиняя или провоцируя. Действительно интересовался, будет ли любовнику комфортнее в одиночестве, потому что Дину всегда комфортнее в одиночестве. Винчестер, не поворачиваясь, чуть сжал его руку, согревая ее теплом своей кожи.
- Нет. Побудь со мной, - парень не знал, радоваться или огорчаться. Дин, вроде, нуждался в нем. Впервые в открытую признал, что желает общества Ника. Одновременно с тем у Хэттуэя сложилось стойкое впечатление, что желания Винчестера продиктованы какими-то кардинально отличными от его потребностей причинами. Мужчина почти ничего не сказал. Ничего не сделал. Однако эмоций в этом коротком обмене фразами Ник ощутил больше, чем за все время общения. Настоящих эмоций, душевных. Не животный восторг обладания и не торжество хищника, нагнавшего свою добычу. А тех, что отличают дикую тварь от человека.

Кастиэль вкусил воспитания от Винчестера в следующее же дежурство. Последний разговор со старшиной слегка приоткрыл для него грядущую будущность. Хотя мотивов столь активного прессинга Новак так и не понял. Судя по реакции старшины, да и по поведению самого инспектора, очевидно, что эти двое отлично друг друга знают, и связывает их отнюдь не нежная дружба. Кажется, сержант в своем стремлении остаться в подразделении встрял между молотом и наковальней – очень своевременно и к месту. Знаменитый, принесший исполнителю популярность и «любовь» зрителей вальс на граблях… правда, сожалеть теперь поздно. Оставалось только сделать хорошую мину при плохой игре и выплывать из омута, в который он сам себя загнал. Поэтому, стиснув зубы и нацепив маску каменной невозмутимости, Кастиэль толкнул дверь в раздевалку. Как только створка хлопнула об косяк, громкие разговоры и звонкий хоровой смех оборвался. Будто платок на рты накинули – синхронно и слаженно. Настоящая команда, ничего не скажешь. Мужчины дружно повернулись – даже обычно безучастный Адам Миллиган – смерили сослуживца долгим взглядом с ног до головы. Потом Глобус презрительно хмыкнул и отвернулся, видимо, теперь это станет единственным приветствием, которое будет слышать сержант, приходя на смену. Нитро постриг бровями, выдавая свое предвкушение. Душечка улыбался. Кровожадно и жутко, такой маниакальной ухмылкой. Кастиэль стоял, рассматривая пол, потом вскинулся, смело разглядывая коллег. Пророк покривился, отвел глаза и продолжил накидывать комбинезон. Гробовая тишина. Наконец, справившись с лямками, Лемон захлопнул дверцу шкафчика, повернулся к друзьям и что-то тихо сказал.
- Эй, я ни слова не понял! – крикнул Майк. Чак, собравшийся подняться в медчасть – пополнить запасы препаратов – повернулся, приподнял бровь.
- Не думаю, что будет уместно обсуждать наши дела здесь, - спокойно ответил он. Достаточно громко, чтобы слышали все. – Говорят, у стен резко выросли уши.

Мужчина развернулся, пошел в сторону выхода, и, проходя как раз мимо стоящего в проходе Кастиэля, ощутимо двинул ему широченным плечом в грудь, вместо того, чтобы изменить траекторию на полметра вправо. Новак, все это время ожидающий именно его реакции, понял – служба в звене с нынешнего утра будет похожа на непрекращающийся ад. Он, пытаясь не выдать боли – прилетело ему знатно – прислонился спиной к дверце шкафчика, тяжело вздохнул. Еще вчера ему пришла в голову мысль узнать о том, какие именно разногласия существуют между капитаном и инспектором, он даже хотел расспросить об этом ребят в отряде. Затем подумал, что выглядеть, расспрашивая сослуживцев о делах, его не касающихся, он будет весьма неприглядно и оставил эту затею. Возможно, позже оно само всплывет. Или – сейчас парень только разочарованно и горько покачал головой – ему поможет разобраться Чарли. Как выяснилось, Лемон не захотел даже поинтересоваться мотивами Кастиэля. Что ж… сложно судить за это – их всех. Сержант, собственно, еще не стал частью команды, он тут как инородный предмет, кость в горле, мешающая слаженному функционированию. Никто не знает, что за человек Джеймс Кастиэль Новак, никто не успел этого узнать. На данный момент единственное, что он успел показать товарищам – бунтарскую натуру, самоубийственную бесшабашность, провокационное поведение и, как это ни печально осознавать, стукачество. Не нужно быть гением, чтобы вычислить причины бойкота, которому подвергли Кастиэля. Небольшие отряды типа звена АРИСП строятся на взаимовыручке, доверии и круговой поруке. Маленькая мафия, ни дать, ни взять, но и выбора, в принципе, не остается. Там, где все подчинено строгому уставу и регламентировано, волей-неволей будут нарушения. Если увольнять каждого, преступившего букву предписаний и инструкций, не хватит рук, настолько бурной будет текучка кадров. У семей погибших пожарных запросто отнимают, наплевав на детей и вдов, бенефиции, если докажут нарушения при исполнении. А тут Кастиэль впустил в их коллектив Уокера, слишком поздно сложив его недомолвки и поведение ядовитой змеи в осознанное мнение. «Поделом тебе, Новак» - удрученно думал он, натягивая форму.

Шесть недель – чертовски долго, если каждый член боевого экипажа спит и видит, как бы выжить ненавистного коллегу из отряда. Никто не утруждался разговорами с сержантом, исключая те случаи, когда парни начинали скучать. О, тогда слов было много. Острых, унизительных, едких. Формирующихся в больно ранящие насмешки. Перерезанный провод наушников – Нитро постарался, чтобы совместные выезды не казались Кастиэлю малиной. Женский комплект формы, выданный за десять минут до сбора и маленький на три размера – на построении он выглядел более чем смешно. Отстранение от любой более-менее значимой работы – в периметр он так ни разу и не попал. Полковник пару раз пытался предложить ему перевод, но Новак только покачал головой и сказал, что все в порядке. Об отгулах и подменах на дежурстве парень забыл сразу же, как только понял, в какой переплет попал. Кас, Новак, сержант и даже Принцесска больше не упоминались. Теперь сослуживцы обращались к нему строго «эй, ты!». Кас только крепче стискивал зубы и терпел.

- Эй, что это у тебя тут? – Гарт протянул руку и проворно сорвал с внутренней стороны дверцы маленькое старое фото, быстрый снимок полароида. С глянцевого изображения на него смотрела молодая девушка лет семнадцати-девятнадцати, красивая, как наяда. Короткие волосы, мальчишеская стрижка не лишала ее женственности. Тонкая шея, высокие скулы, разлет бровей – как крылья птицы. И глаза пронзительно синего цвета, как майское небо. – Вау, какая цыпочка! Познакомь?
- Отдай мне снимок, пожалуйста, - попросил Кастиэль. Весь его вид, напускная невозмутимость вмиг слетели, обнажая полноту важности этого фото.
- Подружка твоя? – продолжил издеваться Душечка. Он действительно безжалостен к стукачам и разного рода лизоблюдам, выслуживающимся перед начальством. Он знал, что из-за Новака у его кэпа проблемы и это единственное, что имело значение. Ни в каких уточняющих подробностях необходимости не испытывал. – Да брось, такая фифа на тебя даже смотреть не станет! Решаешь проблемы вручную? – язвительно уронил Гарт.
- Верни фото. Я прошу тебя, - проигнорировал насмешку парень, не отводя глаз от крепко сжимающих квадратик пальцев. Сжимающих слишком крепко, чтобы не навредить.
- Ах ты, маленький извращенец! – прищурился мужчина. – И что мне за это будет? – изогнул он бровь, намекая на то, что добром имущество к владельцу не вернется. Уж не просто так точно.
- Гарт… - беспомощно уронил сержант. – Отдай мне ее.
- Ой-ой-ой, сынок сейчас заплачет! Набери мамин номер и пожалуйся ей на злого дядьку!

Кастиэль нахмурился, чем вызвал еще больше смеха. Брови у него на самом деле складывались жалобным домиком, хоть сбривай к чертовой матери. Он не знал, как ему поступить. Продолжать просить – значит рискнуть фотографией. В лучшем случае, Душечка ее просто отнимет насовсем, в худшем – не заморочится порвать. А это фото – единственная память, все, что у него осталось от прошлого.
- Гарт! – крикнул от двери Нитро. Неодобрительно покачал головой, подошел и отнял снимок у друга, и отпихнув Гарта плечом, протянул сержанту. Парень выдернул дорогое изображение и едва сдержал порыв немедленно спрятать его у сердца. Потом уронил тихое «спасибо» и стрелой вылетел из раздевалки.
- Чего? – возмущенно спросил Душечка, когда дверь за Новаком закрылась.
- Это его мать, придурок. Даже у самых последних гандонов есть мать. Делай, что хочешь, но не смей топтать имена родителей.
- Я же не знал!
- Теперь знаешь.

Спрятавшись под широкой лестницей, в самом дальнем, темном углу, Кастиэль сидел на каком-то покрытом пылью ящике, обняв себя руками. Пальцы слегка тряслись, а в груди что-то нашептывало отступиться, подать заявление об отставке и никогда больше не возвращаться в подразделение, где он чувствовал себя, как в акульей стае. Дрожала струнка в душе, к горлу подкатился острый ком, не дающий даже вздохнуть. Потом по щеке вниз скатилась одна слеза, с другой стороны тут же вторая. Жгучая влага, едкая, как кислота. Судорожный рваный выдох, рукав прошелся по лицу, стирая позорные следы слабости. Черта с два, парни. Черта с два….


"То, о чем не принято говорить"

Nickelback - Savin' Me

Пылает пламя. Переливается с предмета на предмет, словно родниковая вода стекает по донным камням и выступам. Плавно подступается все ближе и ближе, неумолимо, непреклонно. Красота искр, прелесть жестокой стихии и восторг ее суровой поступи – ноги врастают в пол, не позволяют сдвинуться с места, бежать, спасаясь. Остается лишь повернуться и принять в себя, раствориться в гибельной, древней, как сама жизнь, силе. Покориться ей, ибо сопротивляться нет смысла. Она проникнет в каждую молекулу, проберется в сознание, поглотит самую суть, перемелет – и отступит, направляясь дальше, разыскивая новую пищу. Тревога, страх, леденящий ужас. Экстатическое восхищение, наслаждение энтропией, безжалостно разрушающей все на своем пути. Стоять, закованным в застывающую магму, чувствовать, как она парализует тело. Ощущать, как душа цепенеет от испуга, рваться вперед, на чей-то мягкий зов. Наконец, панцирь начнет трескаться, затем осыплется пеплом. Подгоняемый выхолаживающим трепетом, чудовищной болью и паникой – бежит вперед, спотыкаясь о камни выжженной дотла пустыни. К обрыву, за которым есть только бесконечная пустота, к единственному избавлению. Не оглядываясь и ни о чем не сожалея, раскинуть руки, которым не суждено стать крыльями, и прыгнуть… лететь, блаженствуя в свободном парении, ловя последние секунды существования. Любоваться свинцово-синей гладью, заботливо ожидающей внизу, на дне ущелья. Упасть в прохладные, нежные объятия, поднимая кучу брызг….


Дин подскочил и сел на кровати. Выдохнул резко и расслабленно, с видимым облегчением на лице, повалился назад, полежал немного, пытаясь собрать мысли в кучу. Потер глаза ладонью, разгоняя остатки дремы, дотянулся до тумбочки и, схватив маленький пластмассовый коробок, посмотрел, который час. Пять минут седьмого, рань несусветная. Он проснулся за полчаса до подъема, но уснуть снова уже не получится. Идиотское видение – он никогда не называл это снами, из-за содержания. Ему часто являлось пламя, неукротимая мощь, с которой он борется вот уже восемь лет. Каждый раз в разном проявлении, но конец почти всегда один – он бежит, едва переставляя обугленные ноги, и срывается в пропасть, разбивая измученное тело на кровавый фарш. Сегодня… по-другому. Откуда там взялось озеро? Глубокое, чистое. И цвет воды – столь насыщенный, вряд ли когда он еще видел настолько густой оттенок синего. Мысли размеренно текли сквозь сознание, мужчина почувствовал, как ресницы переплетаются друг с другом, а веки тяжелеют. Он снова проваливался в забытье, параллельно размышляя о том, насколько это необычно – снова уснуть после кошмара. Однако тишину спальни разорвало пронзительным писком – сигнал подъема. Привычка подниматься сразу же после звонка будильника въелась Винчестеру глубоко в подкорку, он свесил ноги с кровати, повел плечами и потянулся. Хрустнул шейными позвонками, склонив голову влево-вправо. Встал, скидывая с обнаженного тела покрывало и потопал умываться.

Квартира Дина была под стать владельцу. Холодная, безличная, она показалась бы неуютной любой женщине. В спальне стояла широкая кровать с жестким матрацем и шкаф-гардероб, наполовину пустой. Много вещей мужчине и не требовалось – на работе он носил форму, а в повседневной жизни предпочитал джинсы, удобные кофты и футболки. Гостиная - стандартный набор – диван, пара кресел, видеопанель. Отличный, полный всяких бутылок бар, любимый предмет хозяина, и разбросанные по полу гантели. Кухня и того бесполезнее – микроволновка, холодильник, в котором имеется единственный и неизменный постоялец – повесившаяся мышь, стол с водруженной на него кофемашиной. Здесь, в этих стенах, Дин ночевал и мылся. Больше ничего. Жил он на работе, отдавая подразделению всего себя. За те неполные два месяца, что он вынужденно отдыхал – срастались кости быстро, он молод и полон сил - лез на стены от безделья. Сегодня – первый рабочий день после долгого простоя и начинается он совсем не так, как желал бы капитан. Вместо того, чтобы немедленно приступить к исполнению прямых обязанностей, придется полдня загорать в приемной квалификационной комиссии, слушать показания и заключения инспекторов. И Новак – зачитывает рапорт. Радует лишь одно – решение вынесут сегодня же, слушания длятся почти неделю, и офицер на них не присутствовал только в силу бессмысленности. Откровенно говоря, Дин этому факту радовался. Гаденыш Уокер наверняка ошивается там, вследствие чего Винчестер побаивался самого себя. В последний раз, когда они виделись, мужчина едва сдержался, чтобы не начистить ублюдку физиономию.

Винчестер тяжело переживал яркие эмоции. Они топили его под собой, отнимали здравый смысл. Когда его охватывал гнев, он переставал разумно смотреть на события. Вина пожирала сердце, отрывая кусок за куском. Любовь застилала глаза, высвечивала самые темные уголки и грани в его сознании, самые гнетущие недостатки. Хотя… говорят, братская любовь и любовь романтическая – разные. Но, учитывая то, как Дин душил своей заботой Сэмми, пока младший не восстал - страшно подумать, что будет с возлюбленным. Собственно, мужчина о подобном не задумывался. Он никого не любил, кроме Сэма и теперь уже погибшего отца. Мать они потеряли еще в раннем детстве, Дин, хоть и помнил ее, запрещал себе мысленно воскрешать ее облик. Она ушла, причинив боль. Отец ушел, причинив боль. Все они уходят рано или поздно, забирая с собой часть чужой души. Проще быть одному, как волку. Не ждать, что тебя поймут или пожалеют и самому никого никогда не жалеть. Жить, опираясь на свод законов и неписаных правил, не заморачиваясь этическими нормами. Забываться в телесном удовольствии, вытравливать из себя с каждой его волной все переживания, сомнения и страхи. Быть опустошенной оболочкой, вытряхнуть из нее дерьмо, называемое чувствами, и не мучиться от неизвестности и гребаных риторических вопросов, на которые не найти ответа самым мудрым и просвещенным философам. Дин не философ, не теолог и не профессор наук. Он просто мужчина, каждодневно рискующий своей шкурой ради спасения других. Ему некогда искать смысл жизни.

Уже спустя час Винчестер упругим шагом вышел из подъезда и сел в автомобиль. Посидел немного, приноравливаясь к подзабытым за время лечения ощущениям. Придется пересдавать права, но, пока есть возможность, мужчина хотел насладиться вождением. Завел двигатель, подождал, пока прогреется до приемлемой температуры, и выехал со стоянки, направляясь к центру города. Слушания назначили в здании местного окружного суда – пижоны, чтоб их – поэтому привычка Дина выезжать из дома за час сейчас как никогда сыграла ему на руку. Узкие улицы и проспекты Милуоки намертво законопатило неизвестно откуда взявшимися пробками, обычно толкучка начинается позже, ближе к девяти. Офицер не терпел опозданий и сам не любил опаздывать. Считал это проявлением неуважения к собственному слову. У него вообще были весьма странные понятия о долге и чести. Очень эгоистичные понятия. Он прилагал максимум усилий, чтобы ни у кого не было возможности сказать, что старшина звена АРИСП не справляется с обязанностями, некомпетентен или ненадежен. Слово его всегда держалось, обещания – исполнялись, а мнение – уважалось. Почти все знакомые, коллеги и даже друзья побаивались Винчестера. Новобранцы откровенно трепетали перед ним, прятали глаза, мямлили. Все, кроме одного. Новак. Единственный, кто, несмотря на отчетливо чувствуемый капитаном страх, не скрывал своей позиции, не задумываясь, отстаивал свою точку зрения. Не трепался за спиной. У Дина хватило времени успокоиться после того нелицеприятного разговора с сержантом и все взвесить. И выводы, к которым наталкивали его наблюдения по поводу Новака и поступки подчиненного, черт возьми, говорили не с лучшей стороны о, в первую очередь, самом Винчестере.

Одного упоминания о Гордоне хватило, чтобы Дин сорвался. Ну, это, допустим, понять можно. Засранец заслуживает, чтобы его вздернули на рее, расстреляли по законам военного времени… и это еще милосердно! Настолько гнилых людей Дину не попадалось никогда – за исключением самого Уокера. Даже абстрагируясь от шутовского маскарада, в который этот ублюдок превратил слушания по случаю гибели отца, Винчестер ненавидел инспектора каждой клеточкой сознания. Двойные стандарты, приспособленчество, подлость. «Дешевая бюрократическая проститутка» - всплыло в памяти. Брошенный в горячке гнева нелестный эпитет очень подходит Уокеру. Новак… другой, проклятье! Гордон ни за что не стал бы сидеть в полыхающем, полном дыма и трупов помещении без шлема и респиратора, отдавая дыхание человеку, который только и делал, что прессовал его. Он просто не посмел бы спорить, да и не захотел бы - с радостью утащил оттуда свою задницу, как только Дин приказал. С полным самооправданием – поступил, как надо, совесть чиста. Пацан… упрям, как мул. Альтруистичен. Смел. Сомнителен вариант, что он добровольно сговорился с этим скользким типом! У них, даже с учетом гипотетически обманчивой внешности и скрытой темной стороны Новака – мало общего. Такие люди, как показывает практика, не склонны к предательству. И значит… значит, вполне возможно, что сержант второй месяц незаслуженно терпит нападки отряда и даже не жалуется, насколько Винчестер знал от Бобби Сингера. Офицер нахмурился, потряс головой. Все вышеперечисленное – лишь домыслы. В конце концов, Новак мог искусно притворяться, как раз для того, чтобы вызвать сочувствие. А его бесшабашность в Миннеаполисе может являться всего лишь результатом отсутствия здравого смысла. Этот идиот продолжал передавать ему кислород за двоих, хотя Винчестер уже очнулся и контролировал дыхание. Замкнуло его, наверное, фельдшер-недоучка. Губы постоянно обветренные, но мягкие, как оказалось. И не подумаешь, что… Тут Дин недоуменно спросил себя, что за хрень, и отвлекся на более насущные проблемы.

Тем временем в приемной суда округа собрался весь отряд. Кастиэль держался особняком. Хотел бы он сейчас стоять рядом с парнями и слушать их дурацкие шутки и приколы, но в кружок его больше не допускали, естественно. Никаких оправданий коллеги и слушать не пожелали. Парень не навязывался, вообще-то. Не пытался сблизиться или объясниться, зная, что бессмысленно. После случая с фотографией от него отстали, если можно сказать. Нитро, который и так без особого энтузиазма подтрунивал над Новаком, игнорировал, но и не вмешивался больше. Гарт осадил, видимо, задумавшись над произошедшим. Так, обычные насмешки в стиле дедовщины. Однако уж лучше бы терзали, как раньше. Сейчас, когда сержант входил в раздевалку утром, разговоры смолкали, а сослуживцы немедленно рассасывались по своим рабочим местам. Он чувствовал себя, словно в вакууме, испытывал непередаваемую по своей силе вину и сожаление. Сам не понимал, о чем сожалеет – о работе или о несостоявшейся дружбе. Служба проходила в тишине, темноте и забвении. И теперь – последний день слушаний. День, который решит его судьбу и будущее. Еще сегодня на комиссии будет присутствовать капитан Винчестер, заслушает рапорт и даст показания инспекторам. Инспектор Уокер настоятельно рекомендовал сержанту переговорить с командиром – во избежание эксцессов. Правда, Кастиэль не видел в этом рационального зерна. Капитан уже высказал свою точку зрения на конфликт и, судя по всему, что сержант успел узнать о Винчестере, вряд ли офицер ее изменит. А пресмыкаться парень не желал, в особенности, зная, что подобный шаг, может, и поможет, но навсегда оставит на нем отпечаток. Достаточно и того, что уже есть. Хватит.

- Сержант! – окликнули его. Кастиэль обернулся и увидел прущего через толпу напролом Уокера. Новак разочарованно вздохнул, хотя не понимал, кого надеялся увидеть. Понимал только, что точно не инспектора.
- Доброе утро, сэр, - сдержанно поприветствовал он.
- О, не нужно формальностей. Мы же с вами в одной лодке, сержант Новак, - мужик панибратски хлопнул его по плечу, а затем мотнул головой в сторону курилки. – Вы уже разговаривали с Винчестером?
- Нет, - отрицательно кивнул парень. – И не собираюсь.
- Почему еще? – насторожился инспектор. Посмотрел на него с подозрением. – Вы что, испугались, сержант? – Новак удрученно хмыкнул, с усилием провел пальцами по векам, прижимая подушечками. Так, будто очень устал и хочет, чтобы окружающий его фарс поскорее закончился.
- Он уже принял решение, а воля его – несгибаема, - наконец, ответил Кастиэль. - Уверен, даже если я упаду перед ним на колени, капитан Винчестер не отзовет рапорта. Для этого элементарно поздно, мистер Уокер. Исходя из вышеизложенного, не вижу смысла его провоцировать.
- Смысл, - заговорчески подмигнул ему инспектор, - как раз в том, чтобы его спровоцировать.
- Зачем? – не понял сержант.
- Затем, что на основании его агрессивного поведения, а оно, без сомнений, будет агрессивным, мы получим возможность обвинить Винчестера в предвзятости и потребовать внутреннего расследования. При подобных условиях меньшим злом будет ваше возвращение в отряд, - парень растерянно улыбнулся. Отшатнулся, как от ядовитой змеи, неверяще глядя на человека, в котором еще недавно видел единственную соломинку.

- Нет, - решительно отверг он предлагаемую подлость, и попытался обойти преграждающего путь Уокера.
- Без моей поддержки тебя вышвырнут из подразделения, - прошипел мужчина, хватая его за руку. – Ты больше никогда не сможешь работать в пожарной охране.
- Знаете, - Кастиэль аккуратно высвободил запястье, - лучше я подам в отставку прямо сейчас, чем буду использовать грязные приемы против офицера, которого уважаю.
- Да какая разница, чистые приемы или грязные? – сдавленно говорил мужчина. – Ты сам плакался, что хочешь остаться в 151 подразделении! Хреново хотел, видимо…
- Не ценой карьеры другого.
- И что же станет с твоей мамочкой? – внезапно бросил мужчина. – Ты единственный кормилец в семье. Как ты объяснишь ей увольнение с позором? Я слышал, она воспитывала тебя, не жалея сил, - постриг бровками Уокер. Кастиэль в момент понял, за что Винчестер ненавидит его. Бить по болевым точкам, особенно по Элизабет…
- А я, - прищурился сержант, - слышал о ваших разногласиях с капитаном Винчестером. Может, - тон его стал под стать Гордону пару минут назад – ехидным и едким, - у вас сложилось предвзятое мнение о капитане, получившем Звезду Героя, в то время как сами вы – не более чем канцелярская крыса?
- Да как ты смеешь… - начал было Гордон, но тут двери в зал открылись и оттуда вышла миловидная йомен, пригласив участников слушаний внутрь. Кастиэль деланно вежливо раскланялся и торопливо направился на свое место.

Издалека, на другом конце огромного холла, от стены отлепился Винчестер, внимательно, с нескрываемым злорадством рассматривая фигуру Уокера, отчетливо пылающую недовольством. Дин не слышал разговора, но видел, как Новак попытался обойти инспектора, а тот ему не позволил. Между этими двумя вышла ссора, насколько можно было судить из их жестикуляции. Вне зависимости от того, в сговоре они или нет, сейчас сержант доставил Дину непередаваемое удовольствие видеть своего врага в бешенстве. Мужчина, торжествующе улыбаясь, вошел в зал и уселся на стул у самого выхода, теребя в руках толстую папку с документами. Основной из них – тетрадный лист в клетку, исписанный ровным, напряженным почерком левой руки. Винчестер одинаково ловко действовал обеими, правда, даже если он писал текст левой, расписываться приходилось правой, потому что иначе подпись становилась другой. Слуха офицера коснулось его имя, он встрепенулся, поднялся и прошел к трибуне, на которую указывала секретарь. Тяжело вздохнул – все происходящее так невыносимо пафосно, что аж зубы сводит. Представился, вытащил из папки рапорт, передал через йомен комиссии. Двое инспекторов и следователь Хэндриксон бегло осмотрели потрепанный лист, затем рапорт лег на край стола. Последовали вопросы. Дин спокойно, несколько лениво отвечал на них – он привык к подобным мероприятиям, неоднократно бывал на заседаниях, где кого-нибудь лишали должности. Часто – именно по его докладам. Винчестер никогда не использовал свое право командира для сведения счетов с непонравившимися подчиненными. Он рапортовал о несоответствиях, нарушениях, наплевательском или легкомысленном отношении к службе, не более. Вот и сейчас он отчитался в ситуации, подробно изложил эпизод с погибшим по собственной вине гражданским, который в итоге и привел звено к тому, что они находятся здесь, а не на своих рабочих местах.

Его не перебивали. Смерть инженера электростанции не основная причина слушаний. Жаль, конечно, что спасатели не успели остановить запаниковавшего человека, но взрыв и его последствия лежат не на совести АРИСП. И дело даже не в том, что пожарные перекидывают вину с себя на мужчину, постигнутого незавидной участью испепелиться в мгновение ока. В таких печальных ситуациях, наверное, нет виноватых, кроме стихии. Закончив, офицер прошел к дальнему ряду и сел на то же самое место, с которого двадцать минут назад поднялся. Рядом хлопнула дверь, в зал стремительно влетел взъерошенный – другого слова не подберешь – Уокер и, метнув в Новака испепеляющий взгляд, устроился на стуле как можно ближе к трибуне и, соответственно, комиссии. По его виду Дин сразу понял – есть, что сказать. Когда несколько месяцев спишь, ешь и работаешь с человеком, не разлучаясь ни на день, легко определяешь его настроение и задумки. Секретарь вызвала Новака. Парень, неловко гремя ножками стула по паркету, встал. «Растяпа» - снова подумал о нем Дин. Не зря в отношении Новака сознание выдало ассоциацию – малой. Балбес несусветный. Не вяжется его облик с личиной предателя и подлизы, ну, не вяжется, хоть режьте, братцы…

Кастиэль почувствовал сильную нервозность, до дрожи в руках. Странно, он уже присутствовал на заседаниях и, конечно, понимая всю серьезность положения, успешно справлялся с тревогами. В эту минуту парню показалось, что его сейчас бросят на съедение львам. Руки почему-то стали лишними, ноги ватными, а в горле пересохло. Он прибег к старому способу – прижал точку на кисти между указательным и большим пальцами и с усилием ее помассировал. Вообще-то, подобная процедура скорее болезненна, чем расслабляюща, но помогало безотказно. Почти. Потому что сейчас проверенный метод не сработал – руки по-прежнему подрагивали, а в груди все замирало. Возможно, это напряженная обстановка комиссии так сказывалась. А скорее всего, пронзительный, внимательный, изучающий взгляд зеленых глаз, словно буравящий спину. Усилием воли он заставил себя сосредоточиться и сконцентрироваться на задаваемых вопросах. Напомнил себе цель этих слушаний. Проявив эмоциональность, он поставит под удар свою компетенцию, а ведь обсуждают сейчас не квалификацию, а именно способность принимать решения, исходя из холодных, сухих фактов.

- Итак, сержант Новак, - начал председатель комиссии, - расскажите нам о боевой обстановке в периметре GF-19.
- Все, что я мог сказать по этому вопросу, присутствует в моем рапорте, - ровно ответил он и поразился тому, насколько отрешенно звучит его голос. Внутри копошился острый, тяжелый комок нервов, оголенных проводов, искрящих смущением и тревогой. Внешне застывал бетон, скрывающий личное от профессионального.
- Тем не менее, комиссия сочла необходимым услышать устное изложение вашей точки зрения на ситуацию, - парень глубоко вздохнул. Ощутил в себе безудержный порыв обернуться и встретиться с капитаном Винчестером взглядом. Невероятная, необъяснимая уверенность присутствовала в этом странном желании – он сможет набраться там решительности и смелости. Будто капитан поддержит его. Поможет справиться и преодолеть трудности.
Кастиэль начал пересказывать выезд. Разумные, выверенные назначения капитана, его действия и приказы, собственную реакцию на них. Рассказывал и возвращался в тот день, погружался все глубже в откровенно неприятные воспоминания. Тела погибших пожарных и гражданских, запах гари, проникающий даже под респиратор. Вброс, они входят в густо скрытый дымом квадрант, открывают клапаны на баллонах с кислородом. Вот капитан хватает его за руку, крепко, до боли сжимает, и обводит вокруг искрящей высоковольтной линии, сорванной с кронштейнов. И снова тот же властный, авторитарный захват, и мужчина, опытный специалист, ведет за собой парня, зеленого, юного новобранца, в душе которого подспудно, испуганно бьется вопрос – зачем он здесь, посреди огня и смерти. Получает неумолимый ответ – потому что так надо. Слышит в трансляции глубокий вдох, затем опустошенный баллон летит куда-то в сторону, подальше от пламени, как и положено по инструкции. Тут его перебили, выдергивая из давно минувшего дня.

- Спасибо, сержант. Теперь расскажите о непосредственно моменте после взрыва. Постарайтесь подойти как можно объективнее к своему рассказу, - мягко попросил майор. – От этого зависит ваша карьера.
- Благодарю за то, что напомнили, сэр, - не удержался парень и получил неодобрительный кивок в ответ. Он виновато улыбнулся, чуть прикусив губу, собрался. – Примерно через минут семь после взрыва я обнаружил капитана Винчестера без сознания под обломком бетонной плиты, выбитой струей обратной тяги. Из-за веса приподнять плиту не предоставлялось возможным, шлем капитана треснул, а баллон почти опустел – воздухопроводная система и клапан повредило при падении.
- Вы можете утверждать, что трезво оценили ситуацию? – поинтересовался председатель.
- Конечно, сэр! - слегка возмутился Кастиэль. – Я немедленно связался с группой вброса, сообщил о травмах командующего офицера. Контакт ожидался через десять минут, что в условиях, в которые попал капитан Винчестер, весьма опасно для жизни. Уровень задымления 4, что без респиратора и подачи кислорода смертельно дольше трех минут.
- И вы, невзирая на опасность для собственной жизни, все же сняли шлем?
- Да. Конечно, я его снял, черт побери! – раздраженно бросил парень.
- Сержант, вы уверены, - удивился следователь Хэндриксон, - что можете продолжать дачу показаний? – мужчина общался с сержантом, неоднократно за два месяца прошедшие со дня катастрофы на электростанции Джордона, и знал его как спокойного и уравновешенного человека, не агрессивного. Выпад, выдающий всю степень волнения сержанта, мог реально подпортить парню дальнейший расклад.
- Да, - коротко ответил Кастиэль. – Прошу прощения.
- Продолжайте.
- У капитана начался ацидоз – посинели губы, первый и серьезный признак кислородного голодания. Сняв шлем, я свинтил с него воздухопроводный шланг и сорвал клапан подачи воздуха. Приступил к искусственной вентиляции легких, проявившей, как вы можете заметить, положительный результат.
- Из рапорта старшины звена АРИСП комиссии известно, что вы получили прямой приказ покинуть периметр. Почему, - самый важный, самый ответственный момент, - вы его проигнорировали? – сержант окинул сидящих перед ним мужчин долгим взглядом и неожиданно расслабился. Чему быть, того не миновать, правда что. Какой смысл нервничать, если либо все решится в его пользу, либо нет?

- Я рассудил, что этот приказ был отдан под влиянием эмоциональных переживаний, - выложил он свой главный козырь. Винчестер на этом месте едва не подскочил на стуле и посмотрел в спину подчиненному ошеломленными, изумленными глазами.
- Сержант Новак, - вкрадчиво спросил председатель, - вы хотите сказать, что офицер находился в измененном химикатами сознании и не мог отвечать за свои слова? – Дин насторожился, ожидая ответа. Ответ Новака сейчас значил все. Конечно, если этот пацан согласится с майором, опровергнуть столь нелепые предположения проще простого, а вот если откажется…
- Что? – позволил себе улыбнуться Кастиэль. – Вы прекрасно знаете, что капитан был вменяем, сэр. Нет, я имею в виду, что, исходя из незнания положения, он приказал мне покинуть периметр, потому что переживал за меня, как за любого бойца своего звена. И его приказ правомочен и объективен, если откинуть известные факты, - воцарилась тишина. Говорить ему никто не мешал, поэтому парень продолжил. – Объем легких взрослого мужчины не превышает отметки в 6 литров. Само собой, используется для дыхания лишь малая часть, в зависимости от тренировок, этот порог может увеличиваться. Баллоны, используемые на возгораниях класса I – G, то есть те, с которыми чаще всего имеет дело звено АРИСП, наполняются сжатым кислородом – до 24 литров. На момент взрыва мой баллон был почти полон. Объем моих легких меньше легких капитана, и дышу я реже – около 20 вдохов. Для выживания в поставленных нам условиях достаточно пятнадцати – что я и обеспечил, продолжив вентилировать легкие капитана уже после того, как он пришел в себя. В итоге, единственными неблагоприятными последствиями для меня стала легкая гипероксия, а старшина не получил необратимых изменений в коре головного мозга вследствие недостатка кислорода. Единственным поводом для взыскания я лично вижу неповиновение приказу вышестоящего офицера, за что готов понести любое взыскание на выбор комиссии и моего командира, - тут позади него со стула поднялся Гордон.

- Прощу прощения, майор Ланд, - он заискивающе улыбнулся. – Но, насколько мне известно, искусственная вентиляция легких невозможна, если реципиент в сознании. Каким образом сержант осуществил способ передачи кислорода?!
- Если вы хотите простых слов, - пожал плечами Кастиэль, - то я дышал за капитана, зная, что он, как здравомыслящий человек, не станет втягивать в легкие окружающий его дым.
- Сядьте, инспектор! – раздраженно отмахнулся от Уокера Ланд. Недоуменно посмотрел на сержанта, почему-то покрасневшего. – Откуда вы знали, что это сработает?
- Этот метод ненаучен, опасен и несет в себе определенный риск в столь напряженной ситуации, как пожар, конечно, - засмущался парень. – Но… думаю, этим способом пользовался любой из сидящих здесь людей в юности. Особенно те, кто пробовали курить.
- Вы свободны, - растерянно пролепетал майор.
Кастиэль отошел от трибуны и направился к своему месту. По пути он встретился взглядом с капитаном Винчестером, на несколько мгновений ему показалось, что он увидел на дне зеленых глаз искреннее восхищение. Сам Винчестер в этот момент думал, что понял, где мог еще видеть столь насыщенный оттенок синего.

И, конечно, каждый из присутствующих в зале знал, что такое цыганский поцелуй. Правда, назвать вслух «метод», которым сержант спас своего командира, никто бы не решился.

@темы: AU, Destiel, Фанфики